Уважаемые студенты!
Перед вами материалы для выполнения практической работы.
Прочитайте тексты (фрагмент 1 и 2) и ответьте на вопросы:
1. Какую роль играла советская культура в
строительстве социализма и коммунизма? Каково мнение Н.С.Хрущева и И.В.Сталина
об этом?
2. Почему И.Сталин уделяет такое внимание фильму? Какие
претензии у Сталина (и его окружения) к картине Эйзенштейна?
3. Чем идеология отличается от культуры? Как
боролись с «неправильными» художниками? (см.тексты в приложении)
4. Возможно ли творчество без свободы? Нужна ли
цензура?
В первом фрагменте речь идет о посещении Н.С.Хрущевым выставки авангардных художников, во втором - о встрече И.Сталина с создателями кинофильма "Иван Грозный" (1 и 2 серии).
ФРАГМЕНТ 1
Что говорил Хрущев на самом деле...
О ТВОРЧЕСТВЕ АВАНГАРДИСТОВ
- Я бы, например, сказал тем людям, которые увлекаются всякого
рода мазней, не рисуют, не создают картины, а буквально мажут их: вы, господа,
говорите, что мы, видимо, не доросли до понимания вашего искусства. Нет, мы,
наш народ понимаем, что хорошо, а что плохо. И если эти, с позволения сказать
«художники», которые не хотят трудиться для народа и вместе с народом, выразят
желание поехать за границу к своим идейным собратьям, то пусть они попросят
разрешения на выезд, в тот же день получат паспорта.
- Некоторые, видимо, стали стыдиться, что мы действительно, может
быть, не доросли? Пошли к чертовой матери! Не доросли, что делать! Пусть судит
нас история, а покамест нас история выдвинула, поэтому мы будем творить то, что
полезно для нашего народа и для развития искусства... Сколько есть еще
педерастов; так это же отклонение от нормы. Так вот это - педерасты в
искусстве.
О ПРЕДНАЗНАЧЕНИИ СОВЕТСКОГО ИСКУССТВА
- Картина должна вдохновлять человека, она должна его возвышать,
вдохновлять на подвиг ратный, трудовой. А это что?..
- Когда-то, в годы войны и после войны, я поддерживал очень
дружеские отношения со скульптором Меркуловым (в действительности речь идет о
скульпторе Меркурове, умершем в 1952 г. - Прим. ред.). Это хороший был
человек. Когда я приезжал в Москву, он всегда звонил мне и приглашал к себе.
Это был настоящий мужчина. Как-то раз он мне говорит: приходите в музей изящных
искусств (на выставку картин, спасенных из Дрезденской галереи. - Прим.
ред.). Это немножко будет и критикой звучать в адрес художников, здесь
присутствующих. Он говорит: вот смотрите, вот это работа голландского
художника - он назвал художника. Так вот, если наши художники нарисуют,
говорит, надо дальше отходить; а здесь так нарисовано, что можно смотреть и в
лупу; посмотрите, как он нарисовал - все поры видно. Вот это голландцы
рисовали. И действительно, вы можете близко подойти, вы можете дальше отойти, у
вас все равно представление не меняется, и вы можете долго стоять, смотреть и
наслаждаться...
Ведь искусство не должно отталкивать, пугать. Он говорит: я
страшно нарисую. Так вы должны страшным вызвать гнев - это одна цель, и
другое - вызвать страх. И если крайность допустить, что ваше произведение
начнет работать в одном направлении - вызовет только страх, это -
капитуляция. А что вы преследуете?
- Вот художественное произведение литературы, вот ведь написал
Солженицын об ужасных вещах (речь идет о повести А. И. Солженицына «Один день
Ивана Денисовича», опубликованной в журнале «Новый мир» за несколько дней до
выставки. - Прим. ред.), но он написал с позиций, зовущих к жизни... Вы
говорите, я вижу тут море, воздух, то, что вы видите, это только вы видите. А
этого недостаточно. Произведение тогда, когда другие видят.
Вот как вспоминал об этом событии, спустя три десятка лет, Леонид
Рабичев в рассказе «Манеж 1962, до и после…».
«Никита Сергеевич стоял посреди зала, почти сплошь завешанного картинами
учеников Элия Белютина. Я внимательно следил за мимикой лица Никиты Сергеевича
— оно было подобно то лицу ребенка, то мужика-простолюдина, то расплывалось в
улыбке, то вдруг на нем обозначалась обида, то оно становилось жестоким,
нарочито грубым, глубокие складки то прорезывали лоб, то исчезали, глаза
сужались и расширялись.
Видно было, что он мучительно хотел понять, что это за картины, что за люди
перед ним, как бы ему не попасть впросак, не стать жертвой их обмана. Но при
всем при этом на фоне лиц-масок помощников, сопровождавших его, однозначно
замкнутых, однозначно угодливых, однозначно послушных или однозначно
безразличных, — лицо Никиты Сергеевича отличалось естественной живостью
реакций. В данном случае оно стало злым. Никита Сергеевич молчал около двух
минут, а затем громко, с ненавистью произнес: “Говно!”. И, подумав, добавил:
“Педерасты!”. И тут все сопровождавшие его государственные люди, как по
команде, указывая пальцами то на одного, то на другого из нас, закричали:
“Педерасты!”. Нас было тринадцать художников, мы стояли около своих картин.
Каждый из нас видел трех-четырех кричащих вождей, слышал то, что кричали именно
они. Один слышал Шелепина, другой Мазурова, Фурцеву. Я лично стоял рядом с
Сусловым и Ильичевым. Члены правительства с возбужденными и злыми лицами, одни
бледнея, другие краснея, хором кричали: “Арестовать их! Уничтожить!
Расстрелять!”.
Рядом со мной Суслов с поднятыми кулаками кричал: “Задушить их!”. Происходило
то, что невозможно описать словами. Ситуация была настолько противоположна
ожидаемой и настолько парадоксальной и непредсказуемой, что в первый момент я
растерялся, никак не мог взять в толк, что это обращено к нам, ко мне в
частности.
Между тем Никита Сергеевич поднял руку, и все замолчали. В наступившей тишине
он произнес: “Господин Белютин! Ко мне!”. Бледный, но еще не сломленный Элий
Михайлович подошел к Хрущеву. “Кто родители?” — спросил Хрущев. “Мой отец, —
ответил Элий Михайлович, — известный общественный деятель”. В этом ответе
содержалось что-то мистическое. Общественные деятели были в других странах, у
нас же родители могли быть рабочие и крестьяне — это хорошо! Служащие, ученые и
люди творческих профессий — хуже, но тоже возможно. Может быть, известным
общественным деятелем Хрущев считал лишь себя? Он несколько опешил, не стал
уточнять и спросил: “Что это?”. (Имелись в виду наши картины.) Элий Михайлович
ответил — точно не помню, как именно, какие были слова, но по смыслу — начал
говорить о содержании, о чем работы — домик в Ульяновске, портрет, пейзаж,
Волга. Но кто-то опять закричал: “Педерасты!”, кто-то: “Надо их арестовать!
Говно!”. И Хрущев сказал: “Говно!”. И все опять начали кричать, и опять Никита
Сергеевич поднял руку, и все замолчали, и он сказал: “Господин Белютин! Вы
хотели общаться с капиталистами, мы предоставляем вам такую возможность. На
всех вас уже оформлены заграничные паспорта, через двадцать четыре часа все вы
будете доставлены на границу и выдворены за пределы Родины”.
— Что вы делаете, Никита Сергеевич? — кричали все вокруг. — Их не надо
выпускать за границу! Их надо арестовать! И вдруг кто-то обратил внимание на
длинноволосого бородатого художника в красном свитере, на ныне покойного,
доброго и талантливого Алешу Колли, и закричал: “Вот живой педераст!”. И члены
правительства, и члены идеологической комиссии — все вытянули пальцы, окружили
его, кричали: “Вот живой педераст!”.
Хрущев подошел к первой висящей слева от двери картине и спросил: “Кто автор?”
На следующей картине был в несколько трансформированном виде изображен молодой
человек.
— Автора ко мне, — произнес Хрущев.
Подошел Борис Жутовский.
— Кто родители? — спросил Хрущев.
— Служащие, — кажется, ответил Борис Жутовский.
— Служащие? Это хорошо. Что это? (О картине.)
— Это мой автопортрет, — ответил Борис.
— Как же ты, такой красивый молодой человек, мог написать такое говно?
Борис Жутовский пожал плечами, в смысле — написал.
— На два года на лесозаготовки, — приказал кому-то Хрущев.
Дальше висела светло-голубая картина, напоминающая небо и людей в скафандрах,
автором был Володя Шорц, родители — рабочие (мать санитарка).
— Рабочие — это хорошо, — сказал Никита Сергеевич, — я тоже был рабочим. Что
это?
— Космонавты, — ответил Шорц.
— Какие же это космонавты? Я лично всех знаю. Нет среди них голубых,
обыкновенные люди. Говно.
Никита Сергеевич, очевидно, по ассоциации обратился к Фурцевой и сказал, что
вот он каждый вечер включает радиоприемник, и все джазы да джазы, и ни одного
хора, ни одной русской народной песни.
“Мы, Никита Сергеевич, исправим положение”, — сказала Фурцева. Следующие два
месяца во изменение всех программ с утра до вечера исполнялись русские народные
песни.
— Зачем вы меня сюда привезли? — обратился он к Ильичеву. — Почему не
разобрались в этом вопросе сами?
— Вопрос получил международную огласку, о них пишут за границей, мы не знаем,
что с ними делать.
— Всех членов партии — исключить из партии, — сказал Хрущев, — всех членов
союза — из союза, — и направился к выходу.
Вера Ивановна Преображенская сказала: “Ну, хорошо, вы все педерасты, а я кто?”
Мы стояли на площади и гадали, что с нами будет? Сколько часов остается? Чему
верить? Вышлют из страны? Арестуют? Пошлют на лесозаготовки? Снимут с работы,
исключат из союза? Ведь не кто-нибудь, а глава государства говорил все это. Что
правильно?»
В результате событий на выставке на следующий день в газете «Правда» был опубликован
разгромный доклад, который послужил началом кампании против формализма и
абстракционизма в СССР. Хрущев потребовал исключить из Союза художников и из
КПСС всех участников выставки, но оказалось, что ни в КПСС, ни в Союзе
художников, из участников выставки практически никто не состоял.
ФРАГМЕНТ
2
Беседа Сталина с
Эйзенштейном и Черкасовым по поводу фильма"Иван Грозный" 26 февраля
1947 г.
Мы
(С.М. Эйзенштейн и Н.К. Черкасов. - Ред.)
были вызваны в Кремль к 11 часам. В 10 часов 50 минут пришли в приемную. Ровно
в 11 часов вышел Поскребышев проводить нас в кабинет. В глубине кабинета -
Сталин, Молотов, Жданов. Входим, здороваемся, садимся за стол.
Сталин: Что
вы думаете делать с картиной?
Мы
говорим о том, что разрезали вторую серию на две части, отчего Ливонский поход
не попал в эту картину и получилась диспропорция между отдельными ее частями, и
исправлять картину нужно в том смысле, что сократить часть заснятого материала
и доснять, в основном, Ливонский поход.
Сталин: Вы
историю изучали?
Эйзенштейн: Более
или менее...
Сталин: Более
или менее?.. Я тоже немножко знаком с историей. У вас неправильно показана
опричнина. Опричнина - это королевское войско. В отличие от феодальной армии,
которая могла в любой момент сворачивать свои знамена и уходить с войны, -
образовалась регулярная армия, прогрессивная армия. У вас опричники показаны,
как ку-клукс-клан.
Эйзенштейн
сказал, что они одеты в белые колпаки, а у нас - в черные.
Молотов: Это
принципиальной разницы не составляет.
Сталин: Царь
у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что
надо делать, а не он сам принимает решения... Царь Иван был великий и мудрый
правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который
готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику
на десятом небе.
Мудрость
Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и
иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения
иностранного влияния. В показе Ивана Грозного в таком направлении были допущены
отклонения и неправильности. Петр I - тоже великий государь, но он слишком
либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил
иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России. Еще больше допустила
его Екатерина. И дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор
Николая I был русским двором? Нет. Это были немецкие дворы.
Замечательным
мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввел государственную
монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто ее ввел, Ленин -
второй.
Жданов: Эйзенштейновский
Иван Грозный получился неврастеником.
Молотов: Вообще
сделан упор на психологизм, на чрезмерное подчеркивание внутренних
психологических противоречий и личных переживаний.
Сталин: Нужно
показывать исторические фигуры правильно по стилю. Так, например, в первой
серии неверно, что Иван Грозный так долго целуется с женой. В те времена это не
допускалось.
Жданов: Картина
сделана в византийском уклоне, и там тоже это не практиковалось.
Молотов: Вторая
серия очень зажата сводами, подвалами, нет свежего воздуха, нет шири Москвы,
нет показа народа. Можно показывать разговоры, можно показывать репрессии, но
не только это.
Сталин: Иван
Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким можно, но нужно
показать, почему необходимо быть жестоким.
Одна
из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не дорезал пять крупных
феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще
не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго
каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал... Нужно было быть еще решительнее.
Молотов: Исторические
события надо показывать в правильном осмыслении. Вот, например, был случай с
пьесой Демьяна Бедного "Богатыри". Демьян Бедный там издевался над
крещением Руси, а дело в том, что принятие христианства для своего
исторического этапа было явлением прогрессивным.
Сталин: Конечно,
мы не очень хорошие христиане, но отрицать прогрессивную роль христианства на
определенном этапе нельзя. Это событие имело очень крупное значение, потому что
это был поворот русского государства на смыкание с Западом, а не ориентация на
Восток.
Об
отношении с Востоком Сталин говорит, что, только что освободившись от
татарского ига, Иван Грозный торопился объединить Россию с тем, чтобы быть
оплотом против возможных набегов татар. Астрахань была покорена, но в любой
момент могла напасть на Москву. Крымские татары также могли это сделать.
Сталин: Демьян
Бедный представлял себе исторические перспективы неправильно. Когда мы
передвигали памятник Минину и Пожарскому ближе к храму Василия Блаженного,
Демьян Бедный протестовал и писал о том, что памятник надо вообще выбросить и
вообще надо забыть о Минине и Пожарском. В ответ на это письмо я назвал его
"Иваном, не помнящим своего родства". Историю мы выбрасывать не
можем...
Дальше
Сталин делает ряд замечаний по поводу трактовки образа Ивана Грозного и говорит
о том, что Малюта Скуратов был крупным военачальником и героически погиб в
войну с Ливонией.
Черкасов
в ответ на то, что критика помогает и что Пудовкин после критики сделал хороший
фильм "Адмирал Нахимов", сказал: "Мы уверены в том, что мы
сделаем не хуже, ибо я работаю над образом Ивана Грозного не только в кино, но
и в театре, полюбил этот образ и считаю, что наша переделка сценария может
оказаться правильной и правдивой".
На
что Сталин ответил (обращаясь к Молотову и Жданову): "Ну что ж,
попробуем".
Черкасов: Я
уверен в том, что переделка удастся.
Сталин: Дай
вам бог, каждый день - новый год. (Смеется.)
Эйзенштейн: Мы
говорим, что в первой серии удался ряд моментов, и это нам дает уверенность в
том, что мы сделаем и вторую серию.
Сталин: Что
удалось, и хорошо, мы сейчас не говорим, мы говорим сейчас только о
недостатках.
Эйзенштейн
спрашивает, не будет ли еще каких-либо специальных указаний в отношении
картины.
Сталин: Я
даю вам не указания, а высказываю замечания зрителя. Нужно исторические образы
правдиво отображать. Ну, что нам показали Глинку? Какой это Глинка? Это же -
Максим, а не Глинка. Артист Чирков не может перевоплощаться, а для актера самое
главное качество - уметь перевоплощаться. (Обращаясь к Черкасову.) Вот вы
перевоплощаться умеете.
На
что Жданов замечает, что Черкасову не повезло с Иваном Грозным. Тут была еще
паника с "Весной", и он стал играть дворников - в картине "Во
имя жизни" он играет дворника.
Черкасов
говорит, что он играл большинство царей и играл даже Петра Первого и Алексея.
Жданов: По
наследственной линии. По наследственной переходили...
Сталин: Нужно
правильно и сильно показывать исторические фигуры. (К Эйзенштейну.) Вот,
Александра Невского - Вы компоновали? Прекрасно получилось. Самое важное -
соблюдать стиль исторической эпохи. Режиссер может отступать от истории;
неправильно, если он будет просто списывать детали из исторического материала,
он должен работать своим воображением, но - оставаться в пределах стиля.
Режиссер может варьировать в пределах стиля исторической эпохи.
Жданов
говорит, что Эйзенштейн увлекается тенями (что отвлекает зрителя от действия) и
бородой Грозного, что Грозный слишком часто поднимает голову, чтобы было видно
его бороду.
Эйзенштейн
обещает в будущем бороду Грозного укоротить.
Сталин
(вспоминая отдельных исполнителей первой серии "Ивана Грозного"): Курбский
- великолепен. Очень хорош Старицкий (артист Кадочников). Он очень хорошо ловит
мух. Тоже: будущий царь, а ловит руками мух!
Такие
детали нужно давать. Они вскрывают сущность человека.
Сталин
говорит Черкасову, что он умеет перевоплощаться и что, пожалуй, у нас еще умел
перевоплощаться артист Хмелев.
Черкасов
сказал, что он многому научился, работая статистом в Мариинском театре в
Ленинграде в то время, когда там играл и выступал Шаляпин - великий мастер
перевоплощения.
Сталин: Это
был великий актер.
Сталин: Ну,
что же, тогда, значит, вопрос решен. Как вы считаете, товарищи (обращается к
Молотову и Жданову), - дать возможность доделать фильм товарищам Черкасову и
Эйзенштейну? - и добавляет: передайте об этом товарищу Большакову.
Черкасов
спрашивает о некоторых частностях картины и о внешнем облике Ивана Грозного.
Сталин: Облик
правильный, его менять не нужно. Хороший внешний облик Ивана Грозного.
Черкасов: Сцену
убийства Старицкого можно оставить в сценарии?
Сталин: Можно
оставить. Убийства бывали.
Черкасов: У
нас есть в сценарии сцена, где Малюта Скуратов душит митрополита Филиппа.
Жданов: Это
было в Тверском Отроч монастыре?
Черкасов: Да.
Нужно ли оставить эту сцену?
Сталин
сказал, что эту сцену оставить нужно, что это будет исторически правильно.
Молотов
говорит, что репрессии вообще показывать можно и нужно, но надо показать,
почему они делались, во имя чего. Для этого нужно шире показать государственную
деятельность, не замыкаться только сценами в подвалах и закрытых помещениях, а
показать широкую государственную деятельность.
Черкасов
высказывает свои соображения по поводу будущего переделанного сценария, будущей
второй серии.
Сталин: На
чем будет кончаться картина? Как лучше сделать еще две картины, то есть 2-ю и
3-ю серии? Как мы это думаем вообще сделать?
Эйзенштейн
говорит, что лучше соединить снятый материал второй серии с тем, что остался в
сценарии, в одну большую картину. Все с этим соглашаются.
Сталин: Чем
будет у нас кончаться фильм?
Черкасов
говорит, что фильм будет кончаться разгромом Ливонии, трагической смертью
Малюты Скуратова, походом к морю, где Иван Грозный стоит у моря в окружении
войска и говорит: "На морях стоим и стоять будем!"
Сталин: Так
оно и получилось, и даже немножко больше.
Черкасов
спрашивает, нужно ли наметку будущего сценария фильма показывать для
утверждения Политбюро?
Сталин: Сценарий
представлять не нужно, разберитесь сами. Вообще по сценарию судить трудно,
легче говорить о готовом произведении.
Эйзенштейн
говорит о том, что было бы хорошо, если бы с постановкой этой картины не
торопили.
Это
замечание находит оживленный отклик у всех.
Сталин: Ни
в каком случае не торопитесь, и вообще поспешные картины будем закрывать и не
выпускать. Репин работал над "Запорожцами" 11 лет.
Молотов: 13
лет.
Сталин:
(настойчиво): 11 лет.
Все
приходят к заключению, что только длительной работой можно действительно
выполнить хорошие картины.
По
поводу фильма "Иван Грозный" Сталин говорил, что если нужно
полтора-два года, даже три года для постановки фильма, то делайте в такой срок,
но чтобы картина была сделана хорошо, чтобы она была сделана
"скульптурно". Вообще мы сейчас должны поднимать качество. Пусть
будет меньше картин, но более высокого качества. Зритель наш вырос, и мы должны
показывать ему хорошую продукцию.
Сталин
говорит, что режиссер должен быть непреклонен и требовать то, что ему нужно, а
наши режиссеры слишком легко уступают в своих требованиях. Иногда бывает, что
нужен большой актер, но играет не подходящий на ту или иную роль, потому что он
требует и ему дают эту роль играть, а режиссер соглашается.
Сталин: Артист
Жаров неправильно, несерьезно отнесся к своей роли в фильме "Иван Грозный".
Это несерьезный военачальник.
Жданов: Это
не Малюта Скуратов, а какой-то "шапокляк"!
Сталин: Иван
Грозный был более национальным царем, более предусмотрительным, он не впускал
иностранное влияние в Россию, а вот Петр - открыл ворота в Европу и напустил
слишком много иностранцев.
Черкасов
говорит о том, что, к сожалению и к своему стыду, он не видел второй серии
картины "Иван Грозный". Когда картина была смонтирована и показана,
он в то время находился в Ленинграде.
Пожимаем
друг другу руки и уходим. В 00:10 минут беседа заканчивается.